Сайт журналиста Владимира Шака

Комиссар госбезопасности Иван Запорожец: организатор убийства Кирова или жертва сталинского террора?




3 декабря 1934 года, через два дня после убийства члена Политбюро ЦК ВКП(б), первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) Сергея Кирова, нарком внутренних дел СССР Генрих Ягода приказал:

"За халатное отношение к своим обязанностям по охране государственной безопасности в Ленинграде снять с занимаемых должностей и предать суду руководство управления НКВД по Ленинградской области".

В соответствии с приказом наркома, своих должностей лишились начальник УНКВД СССР по Ленинградской области 43-летний белорус Филипп Медведь и его 39-летний заместитель запорожец Иван Запорожец.

 

Зловещий герой романа "Дети Арбата"

Запорожец по фамилии и по происхождению, замначальника ленинградского УНКВД считался человеком наркома Ягоды. Тот и направил его в Ленинград, чтобы он со временем заменил приближенного к Кирову Медведя, отправившего в Сибирь – по личному указанию Кирова, тысячи ленинградцев только за то, что они были… не «пролетарского происхождения».

Однако история повернулась так, что именно его, уроженца города Токмака, что в Запорожской области, комиссара государственной безопасности третьего ранга Ивана Запорожца, стали называть… организатором убийства Кирова.

Такая зловещая роль, в частности, отведена ему в романе Анатолия Рыбакова "Дети Арбата" – популярнее которого в конце восьмидесятых в СССР, пожалуй, не было чтива.

Роман, как говорится, проглатывали – по себе помню.

Цитирую «Детей Арбата»:

"Сталин недоволен положением в Ленинграде. Требует от Кирова репрессий против так называемых участников зиновьевской оппозиции, хочет развязать в Ленинграде террор. Как детонатор для террора по всей стране. Киров отказывается, и, видимо, задача Запорожца - спровоцировать инцидент, который помог бы преодолеть сопротивление Кирова. Но, что бы ни организовал Запорожец, следствие будет проходить в Ленинграде, Киров следствия из рук не выпустит.

Значит, Запорожец должен организовать такое, что оглушит всех и перед чем Киров будет вынужден отступить".

Вот так автор завязывает вокруг запорожца Запорожца один из сюжетных узлов.

 

"Эх, огурчики, да помидорчики…"

Принято считать, что так называемый любимец партии и народа Сергей Киров был застрелен выстрелом из револьвера в конце рабочего дня 1 декабря 1934 года в коридоре Смольного.

Стрелял догнавший шедшего в кабинет Кирова некий Леонид Николаев, которого за полтора месяца до этого, 15 октября 1934 года, задержали с револьвером… возле дома Кирова. И почти сразу отпустили. Потом появилась версия, что это было сделано по личному указанию замначальника УНКВД Ивана Запорожца.

Расследование убийства Кирова продолжалось недолго: уже 29 декабря 1934 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Николаева к смертной казни, и он был расстрелян.

Кстати, в санкт-петербургском музее Кирова имеется простреленная фуражка вождя ленинградских большевиков. Ее, полагаю, видели все посетители музея. Но не все, а только эксперты, знают, что прострелена она… сверху.

Я фуражки не видел – не бывал в тех местах, зато у меня имеется важное заключение из музея Кирова:

«Полученные при экспертном эксперименте объективные данные позволили усомниться в правильности официальной версии гибели руководителя ленинградских большевиков. Представляется наиболее вероятным, что в момент ранения Киров не находился в вертикальном положении».

Чтобы быстрее покончить с любимцем партии и перейти к интересующему нас Запорожцу, я объясню, что это значит: в момент, когда Николаев стрелял в Кирова, тот…  лежал, а не шел по коридору.

Чего он завалился к концу рабочего дня, да еще в фуражке? А свидание интимное у него было в собственном кабинете с любовницей.

Имя ее известно. Это Мильда Драуле, жена Леонида Николаева.

Цитирую вторую часть имеющегося у меня заключения из кировского музея:

«При судебно-медицинском исследовании кальсон Кирова установлено, что при отсутствии следов длительной носки после последней стирки на внутренней поверхности спереди в их верхней части обнаружены значительных размеров пятна высохшей спермы».

Вот такие специфические вопросы – не снимая фуражки(!), у себя на службе иногда решали любимцы партии и народа. «Подлец, подлец, аморальный тип, просто аморальный тип!» - воскликнул бы небезызвестный герой из фильма о приключениях Шурика «товарищ Саахов. А  именами этих аморальных типов называли улицы и даже города - как в Украине [тот же Кировоград]. И устанавливали им памятники.

Было ли известно за пределами Смольного о любовной связи Кирова? Не сомневаюсь, что да. Не случайно поэтому столь скорой стала расправа над Николаевым, застрелившим соперника в самый неподходящий, скажем так, для того момент.

Мильду Драуле тоже расстреляли. И ее сестру расстреляли. И мужа сестры.

Зачем? А чтоб лишнего не сболтнули.

Личного охранника Кирова, который в деталях мог рассказать, что на самом деле произошло в Смольном 1 декабря, тоже ликвидировали – убили  [по пути на допрос] на следующий день после убийства Кирова.

А по Ленинграду уже гуляла частушка: "Эх, огурчики, да помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике".

А кто мог, исполняя волю вождя, устранявшего, как считали авторы частушки, конкурентов из "любимцев партии и народа", вывести убийцу на Кирова?

Конечно же, кто-то из верхушки Ленинградского НКВД. А там и выбирать особо было не из кого: Филипп Медведь Кирова чуть ли не боготворил – это знали все, а вот Иван Запорожец стопроцентно подходил на роль организатора убийства. Человек он пришлый – «рука Ягоды».

К тому же, как утверждали "знающие люди", Запорожец одно время состоял в рядах украинских националистов.

А это был почти приговор: «украинский след», если что-то происходило, в России искали всегда, вне зависимости от того, кто хозяйничал [и хозяйничает сейчас] в Кремле.

 

Разведчик из Токмака

Иван Гарькавый, избравший себе фамилию Запорожец, в юности действительно состоял в «неправильной» партии – в украинской партии социалистов-революционеров. В СССР ее – как, впрочем, любую другую украинскую структуру, называли националистической.

"Родился я, - писал о себе «националист» Иван Запорожец, - 6 января 1895 года в Большом Токмаке Бердянского уезда. Мой отец и мать – крестьяне, имевшие основную семью из девяти человек с довольно скверным крестьянским хозяйством, в котором едва сводили концы с концами. Как старший сын, я стал, после отца и матери, основным работником в этом хозяйстве: в 11–12 лет мне приходилось выполнять любую крестьянскую работу".

Затем в жизни Ивана были Первая мировая война и австрийский плен.

А, вернувшись из плена, в 1919 году он, наконец, вступает в РКП(б),  где и получает – в 1921 году, направление на службу в ВЧК, в иностранный отдел. 

Затем отправляется на нелегальную работу в Польшу, Чехословакию и Австрию.

В 1922 году работает в центральном аппарате иностранного отдела ОГПУ, а в 1923-м служит в экономическом управлении ОГПУ - помощником начальника и начальником отделения внешней торговли и финансов.

В 1924 году работает в советском посольстве в Берлине.

В 1925 году Иван Запорожец – помощник начальника иностранного отдела ОГПУ, а затем — вновь за пределами страны: работает в посольстве СССР в Вене в качестве резидента советской разведки.

В 1927 году возвращается в Москву и до 1929 года служит помощником начальника информационного отдела ОГПУ и помощником начальника секретно-политического отдела ОГПУ.

В 1931 году он получает назначение на должность заместителя полномочного представителя ОГПУ Ленинградского военного округа – заместителя начальника управления НКВД по Ленинградской области.

Это был пик карьеры разведчика из Токмака, носившего к тому времени в петлицах гимнастерки три ромба, что соответствует сегодняшнему званию "генерал-лейтенант".

А затем его в жизни началась черная полоса, завершившаяся трагической развязкой.  Несмотря на то, что с весны 1934 года Запорожец не находился на службе - участвуя в спортивных соревнованиях, упал с коня сломал шейку бедра [и передвигался в инвалидной коляске], три года зоны после убийства Кирова - "за халатное отношение к своим обязанностям", он таки получил.

Срок, правда, отбывал специфически: работал начальником транспортного управления треста "Дальстрой" - строил дороги на Колыме.

В мае 1937 года Ивана Запорожца вызвали в Москву и... "расстреляли в особом порядке", как тогда говорили, - без судебного решения, то есть.

Уже в наше время с комиссара госбезопасности Ивана Запорожца сняли обвинение в организации убийства Кирова. Однако полностью он так и не был реабилитирован, о чем как-то рассказала его дочь Наталия:

«Отец реабилитирован по четырем пунктам: что он не был польским шпионом, не был японским шпионом, не был австрийским, не был германским, то есть, тех стран, где он разведчиком был. Как всегда, грешили на всех, кто за границей работал, когда надо было убрать. Это все с него сняли: сняли то, что он халатность проявил, потому что он не мог ее проявлять, если он в это время в госпитале лежал, и то, что он руководил этим делом, подготовкой убийства Кирова. Это все с него сняли. А все-таки окончательно не реабилитировали, оставили превышение власти. Что это, в чем – нам не сказали».

2018

 

В тему

Наталия Запорожец, воспоминания об отце:

Отец наш, Иван Васильевич Запорожец, погиб в расцвете своих сил и талантов в страшном 1937 году. Нам, его детям, не известно до конца за что, когда и где его расстреляли и где похоронили. В свидетельстве о смерти, полученном из Магаданского бюро ЗАГС, указана ложная причина его смерти – «грудная жаба» и дата – 14 августа 1937 года.

Наш отец был разносторонне талантливым человеком. Он с лёгкостью рисовал карандашом, кистью и акварельными красками. Обладал красивым голосом и сам сочинял слова и музыку украинских песен – «думок». Мог и петь в хоре с товарищами своими. Он любил искусство во всех его проявлениях и учил этому своих детей. Он был отличным педагогом, это я поняла, став педагогом в школе, а потом и в педвузе…

Отец любил хорошие книги и часто вместе с «Мойдодыром» и «Айболитом», а позже и «Маугли» в той же пачке приносил и «более взрослые»: «Хаджи-Мурат» Толстого, «Дети подземелья» Короленко, первые тома Чехова и Горького и полные сочинения – «впрок», конечно. Мы ещё долго читали их, взрослея. А однажды он принёс нам с братом большой альбом «Художественные сокровища СССР» с цветными репродукциями и сразу показал, как надо его смотреть: сначала картинку, а потом, откинув прозрачную бумагу, – читать, что об этой картине написано. И часто по вечерам, придя из Комакадемии или с работы, мама вместе с нами слушала слова об искусстве, рассматривая картины. Влюблённый в природу родной Земли, отец чтил красоту всего мира. Однажды он привёз с Кольского полуострова коллекцию минералов и, любовно рассказывая о каждом из них, завещал нам запомнить их названия. Он научил распознавать каждый камень. Мы позже читали о них в популярных книгах по минералогии. Не случайно наша двоюродная сестра Соня, любимица отца, стала геологом.

Я, по образованию историк, часто перечитываю документ, добытый мной в Партийном архиве в 1999 году, а подписанный 4.Х.1923 года: И. Запорожец, начальник отдела Внешторга и финансов Экономупра ГПУ. Это – автобиография нашего отца. Документ заканчивается словами «… моё искреннейшее желание в настоящее время – это засесть в Академии или Институте Красной профессуры за марксистскую учёбу, если только тому будет благоприятствовать и в дальнейшем политическая обстановка». Приведу ещё несколько цитат (с сокращениями) из автобиографии отца: «Родился я 6 января 1895 года в Большом Токмаке Таврической губернии Бердянского уезда. Мой отец и мать – крестьяне, имевшие основную семью из девяти человек… Это была большая семья… с довольно скверным крестьянским хозяйством, в котором едва сводили концы с концами. Как старший сын, я стал, после отца и матери, основным работником в этом хозяйстве: в 11–12 лет мне приходилось выполнять любую крестьянскую работу».

Наш дед – Василий Гарькавый дал возможность сыну после обычной школы заняться и специальным образованием и получить звание агронома. Дед в это время уже работал в земстве и гордился сыном – агрономом. Во время учёбы отец вместе со своим школьным товарищем вступил под влиянием старших студентов в общество украинских эсеров «Боротьба» («Борьба»). Однако многие эсеры, в том числе и наш отец, участвовали в Гражданской войне на Украине: и в крестьянских стихийных восстаниях, и на стороне большевиков.

В 1920 году Иван Запорожец – руководитель военной разведки в тылу у Колчака – покинул партию левых эсеров. И в том же 1920 году в «подполье у Колчака» познакомился с большевичкой Розой Проскуровской, вскоре ставшей его женой. Она стала моей матерью (в 1923) и брата (1926).

В начале 20-х годов прошлого века наша семья проживала в Москве на Большой Дмитровке в доме с эркером в большой «коммуналке», где на кухне чадило множество примусов. Мы занимали две небольшие комнаты. Одна с высоким потолком (к нему подкидывали меня отец и его товарищи), а другая – узкая, как пенал. В ней отец готовил молодых разведчиков (как я догадалась намного позже) и борцов Всемирной революции. Сидя на потёртом ковре, эти дети всех стран и народов порой гадали вместе с их учителем, в какой стране раньше начнётся эта революция. После занятий коминтерновцы пели свои отважные, а порой и жестокие песни, тогда и меня допускали в «пенал». Вспоминая или слыша с экрана песни Коминтерна, я и сейчас порой плачу, вспоминая отца и его учеников – товарищей. Некоторых из них моя мама встречала в бараках Карлага в годы «Большого террора». С горечью и теплотой они вспоминали и ночи на старом ковре и, конечно, своего учителя и его горькую судьбу.

В 1921 году отец был направлен Иностранным отделом ГПУ для «закордонной работы». Родившаяся в 1923 году, я помню лишь наиболее яркие эпизоды нашей жизни в Австрии и Германии. О них и расскажу. Отец и мать работали под крышей российского торгпредства. Главным был начальник – Ян Берзин, а отец занимался тем же делом подготовки кадров, что и в Москве. Это мне в другое время объяснила мама, о себе не сказав ни слова. Я и Майя, дочь Берзина, были полностью предоставлены Марии – женщине, которая обучала нас языкам. Спустя годы я услышала от самой Марии о том, как однажды предпраздничным утром она схватила меня в свои объятия и повела чинно к собору св. Стефана в Вене (мне тогда не было и двух лет), а потом развернулась и потащила меня к православной церкви. Отец, узнав, что дочка пропала, бросился по направлению наших обычных прогулок и буквально вытащил меня за ножку из купели. Но дело было сделано – я была уже крещена. Мария ждала наказание, но оно так и не свершилось. Наверное, так и должно было быть, ведь отец из крестьян и, конечно, его крестили в деревне. Брата же моего так и не крестили. Мария приехала с нами в Москву и прожила у нас несколько лет. Когда в Москве стали закрывать лютеранские кирхи, она решила уехать. Отец быстро достал ей визу и щедро отблагодарил за верную работу.

В начале 1927 года мы все вернулись в Москву. В это время по Берлинским мостовым всё увереннее шагали фашисты со свастиками, пришитыми к чёрным рубашкам. Сразу после возвращения, отца опять отозвали в тот же финансово-экономический отдел. Нам дали отдельную квартиру на улице Палиха, дом 7/9. Ещё несколько лет продолжалось наше счастливое детство и общение с отцом. Он иногда включался в нашу с Феликсом любимую игру по мотивам книги Киплинга «Маугли». На Палихе сложила я первые свои стихи, похожие на песню-думку, и удостоилась сдержанной похвалы родителей. В дальнейшем отец часто их критиковал. Однажды он показал мои стихи М. Горькому. Мне Горький очень понравился своей обходительностью, а ему мои стихи – не очень, так как он о них промолчал. Больше говорили о школе имени Горького, где мы учились по рекомендации отца.

Прочная и слаженная наша семья примерно на десятом году развалилась. Отец пытался склеить семью, но ничего не вышло – у мамы всегда был нелёгкий характер. К тому же, она не умела прощать отцу его недостатки. Отца она любила до конца дней (как говорила она мне, когда я стала взрослой), но уделяла и ему и нам с братом недостаточно внимания, особенно в годы учёбы в Комакадемии. Мне кажется, что главное место в её жизни занимала компартия.

Покуда отец работал в Москве, он часто приходил к нам с братом, приносил новые книжки, в том числе и любимые им стихи С. Есенина. Он по-прежнему заглядывал в наши тетрадки, расспрашивал об учителях, читал мои стихи и подчас сурово их критиковал и радовался нашим, небольшим ещё, успехам.

В октябре 1931 года отец получил назначение в Ленинград. Он был послан заместителем полномочного представителя ОГПУ и в течение неполных четырёх лет выполнял различные поручения своего начальника Филиппа Медведя. В начале 1934 года мой отец, участвуя в спортивных соревнованиях, упал с коня и сломал две кости и шейку бедра. Пришлось ему делать операции и около года провести в больнице.

В ноябре 1934 года я приехала в Ленинград на праздники. Отец сидел в инвалидной коляске, опираясь одной рукой на палочку, а в другой держал толстую книгу. Мы обнялись, а книга из ослабшей руки упала на пол. «Наташка, поставь её на вторую полку и найди такой же том. Теперь расскажи мне о маме: где она работает, нравится ли ей её новая специальность? Как вы живёте? И прочти свои новые стихи мне и Вере». (Со своей новой женой Верой он познакомил меня в 1933 году, когда мы с братом гостили у него на даче в Сиверской, мы часто проводили там каникулы. Я оценила её благородную внешность и ласковое обращение.) После ужина Вера сказала мне: «А мы скоро уезжаем на Мацесту, долечиваться. Это грязи около Сочи». «На весь мой отпуск», – дополнил отец. Такой мне и запомнилась наша последняя встреча с ним на всю жизнь. Потом я его видела лишь во сне. Особенно отчётливо это было в поезде, в 1953 году, когда мы с четырёхлетним сыном Олегом возвращались из ссылки в Москву, где нас ждал мой муж, отец Олега.

1 декабря 1934 года грянул выстрел в Смольном: был убит С. М. Киров. Отец в один из последующих дней прилетел из Сочи в Москву на похороны в одном самолёте с Косиором И. В. Потом был суд, определивший вину и меру наказания: три года лагеря за «служебную халатность». А в июле 1935 года мы получили радостную телеграмму из г. Магадана, что родилась на свет наша новая сестричка Татьяна, а потом, как и прежде, стали регулярно приходить из посёлка Ягодный письма на моё имя, написанные мелкими красивыми буквами, зелёными чернилами. Из них мы узнавали о том, как растёт и шалит Танечка, и о том, что доверили отцу возглавить строительство автодороги Магадан – Ягодное сквозь тайгу в условиях, когда большинство работников – заключённые концлагерей. Эта дорога должна была в короткие сроки соединить два главных центра Колымского края. И сюда дошло стахановское движение. И отец, способствуя ему, помогал заключённым ускорить их досрочное освобождение. Об этом, годы спустя, рассказал журналист А. Е. Костерин в своей книге «По таёжным тропам», однако главы о Запорожце в 60-е годы были изъяты цензурой (но подарены мне). Костерин за дружбу с нашим отцом отбыл там же, на Севере немалый срок, а в Москве, разыскивая сестру Таню, нашёл и меня. Он много рассказывал мне о доброте отца к «униженным и оскорблённым».

Однажды, уже после ХХ съезда КПСС, в обычном городском автобусе я в разговоре с мужем упомянула фамилию отца. Наш случайный попутчик, сидевший напротив, встрепенувшись, стал расспрашивать нас, о каком Запорожце идёт речь. Через несколько минут он рассказал нам неизвестный эпизод строительства автотрассы Магадан – Ягодное. Чтобы сократить срок сдачи дороги, отец попросил бригадиров поднажать, взамен предложив им два выходных дня и каждой бригаде по большой бочке пива. Дорогу сдали намного раньше срока, а Запорожец своё обещание сдержал и вскоре сидел вместе со всеми за праздничным столом.

Письма от отца перестали приходить со второй половины 1937 года. Я до сих пор сожалею о тех бесценных страницах, которые у меня изъял, а потом и сжёг, приехавший за мной на чёрном воронке следователь в марте 1949 года. Меня увезли на Лубянку вслед за братом, которого арестовали и осудили в Астрахани. Для него это был уже второй арест. Первый срок он отбывал «за колоски» в так называемом детском лагере. На самом деле мы оба таким образом отвечали за своего отца. Это было очень точно и лаконично сформулировано одним из начальников на Лубянке: «Яблоко от яблони недалеко падает».

 



Создан 02 мар 2018