Сайт журналиста Владимира Шака

Село на двоих




В селе Бурлацкое, что в Пологовском районе,  мы с коллегой отыскали только двух постоянных жителей - 80-летняю Екатерину Маринину и 92-летнего Алексея Горового

Больше из старожилов в Бурлацком не осталось никого. Везде мы наблюдали абсолютнейшее безлюдье.

Это в полдень. В поздненоябрьский полдень, когда в полях давным-давно закончены все сельхозработы.

Один бурлацкий дом, обращаем внимание, вообще не обитаемый стоит, забытый людьми.  Другой в таком же состоянии пребывает. Возле третьего – поваленный забор.

Заходим во двор следующего, где у входа – в качестве дворовой лавочки, установлено старое сиденье из автобуса, а дверь заперта шваброй – так обычно делают хозяева, отлучаясь ненадолго. Скажем, к соседям, но и тут, оказывается, давно никто не живет.

Только где-то в самом конце пугающего безлюдьем села обнаруживаем таки признаки жизни возле дома с гаражом и колодцем.

Своей воды, как мы после узнаем, в Бурлацком, как и некоторых других селах украинской глубинки, нет – только привозная. Поэтому колодцы в таких населенных пунктах - вовсе не колодцы, а - резервуары для воды. На колодцы они только внешне похожи. Бассейнами их обычно называют.

Во дворе – возле бассейна,  прибрано. Опавшие листья собраны в несколько куч – причем, совсем недавно, может быть, утром.

Возле куч деловито расхаживают, о чем-то негромко переговариваются между собой, куры.

А вот и сам хозяин – невысокого роста пожилой мужчина. На вид ему – около восемьдесяти. Однако Алексею Васильевичу, как нам чуть позже сообщит его кума, много больше – 92.

«Умерли все», - лаконично объяснит сельское запустенье бурлацкий долгожитель.

Вот как  просто у нас в жизни получается: жили-жили люди, надеясь на благополучное будущее, а затем, не дождавшись его,  взяли и умерли.  

Алексей Васильевич, можно сказать, коренной житель Бурлацкого: приехал в село с семьей в далеком 1930 году.

А теперь от семьи только он остался.

Один Горовой на все село. Слава Богу, патронажная сестра [или как такая должность называется?] регулярно навещает оставшихся в живых: продукты доставляет и все необходимое.

«Он семнадцать лет за парализованной женой ухаживал», - сообщит нам по секрету соседка долгожителя. Она же – кума Алексея Васильевича.

Еще мы узнали, что в 1942 году Алексея Горового немцы отправили в Германию  на принудительные работы.

Это сколько ему тогда было? Не много, однако: 17 лет.

Работал на электроподстанции. Жил в бараке. Голодал. После освобождения, с 1945-го по 48-й, служил срочную службу в Белоруссии. Был обычным солдатом-пехотинцем.

Вернувшись домой, стал работать в колхозе. До пенсии. Много ли заработал на старость? Говорит, 1700 гривен.

Выплачивая  такие деньги ему и таким, как он заслуженным людям – заслужившим собственным многолетним трудом достойную старость, правительство, наверное, полагает, что оно их, стариков наших, осчастливливает.

Правительство, видимо, не знает, что тонну угля сегодня в таких селах, как Бурлацкое, купить можно за… 4300 гривен. А на зиму нужно, как минимум, две тонные – если еще дровишки иметь.

Две тонны – это 8600. Пять пенсий обычного сельского жителя.

Пять месяцев нужно ему не жить вообще, чтобы потом – когда холода наступят, жить в тепле.

Может быть, в Киеве полагают, что у нас по селам народ уже научился – в случае необходимости, в спячку впадать?

Кстати, об угле я совсем не случайно разговор завел: тонну угля совсем недавно - за 4300 гривен,  приобрела соседка [и кума] Алексея Васильевича – 80-летняя Екатерина Михайловна Маринина, тоже коренной житель Бурлацкого.

Екатерина Михайловна, как и ее кум, все жизнь работала в колхозе. Дояркой, телятницей. Стаж приличный имеет – сорок лет.

А пенсию – 1700 гривен. Это, подчеркивает, после повышения, о  котором так любят рассказывать киевские чиновники.

Екатерина Михайловна –  после смерти мужа, тоже одна осталась.

Уже шесть лет она передвигается только с помощью табуретки, которая для нее осталась единственной  поддержкой и опорой в жизни. Опорой, которая всегда под рукой, – в прямом смысле слова. Есть, правда, у нее и так называемые "ходунки", но ими Екатерина Михайловна не пользуется - не удобные, говорит.

За день до нашей встречи Екатерину Михайловну навестил врач. Порекомендовал немедленно лечь в больницу.

У меня ж все болит, объясняет она со слезами в голосе. И добавляет вопросительно: а на что ложиться в больницу, коль денег – после покупки угля, вообще не осталось. Даже на хлеб. «У кума занимаю», - кивает она на Алексея Васильевича, который молча слушает наш разговор, не вмешиваясь.

У меня нет ответа на ее простой вопрос. Я ведь не из правительства – врать и обещать не могу.

Поэтому, чтобы сменит тему, заводим разговор о картине, висящей в комнате – чья, дескать. Оказывается, старшего брата. Художника-самоучки.

Как по мне, вполне приличного, со своем стилем.

- Дрова кто помогает заготавливать, - вспомнив крохотную поленницу хвороста в крохотном коридорчике, - спрашиваю я.

- То от мужа остались – для самой сильной стужи.

Между прочим, муж Екатерины Михайловны умер 18 лет назад.

Это как нужно экономить, мелькает у меня мысль, чтобы не сжечь дровишки хилые, которые нынче  достигли совершеннолетия?

- Еду на плитке готовлю, - как бы улавливая направление моих размышлений, говорит хозяйка. – Для себя и для кума. А он мне по хозяйству помогает. Чем только может. Так и живем.

…Конечно же, я попытался выяснить, почему село, которое сегодня делят на двоих  Екатерина Михайловна и Алексей Васильевич, названо столько необычным для Украины словом. Кому-то, как выяснилось, очень понравилось, как звучит оно - бурлаки. На что я вспомнил историю, как где-то в горной местности лихой джигит назвал сына услышанным в городе – и очень понравившимся ему словом, которое потом доставляло массу неудобств его обладателю.

Слово это – такое же никчемное, как и бурлаки: унитаз.

Фото Серегя ТОМКО

 

 

 

 

 



Создан 16 дек 2017