Сайт журналиста Владимира Шака

Как я на флоте книгу писал




Уж и не вспомню сейчас причин, побудивших меня – на первом году флотской службы, между прочим, взяться за перо, но факт, как говорят бюрократы, имел место быть. Находя разноформатные листки, я склеивал их в подобие тетради и малоразборчивым почерком вчерашнего студента [я на Тихоокенский флот, угодив в морскую пехоту, попал со второго курса Дальневосточного госуниверситета] фиксировал воспоминания об ушедшей [как мне казалось - навсегда] гражданской жизни. И однажды мой с каждым днем прибавлявший в весе труд обнаружил чекист-особист – начальник особого отдела нашей части, стралей лет двадцати пяти.

Ни фига в каракулях не разобрав, он, однако, углядел в тексте… свою фамилию. Сам по себе особист мне сто лет не нужен был. Да и откуда мне было знать, что он - однофамилец моего университетского приятеля.

Не слушая никаких объяснений, особист поволок меня прямо к Бате - командиру части: строгому, но справедливому полковнику со странной, как мне тогда казалось, для советского офицера фамилией – Кригер.

Батя, выслушав доклад старлея, коротко распорядился, кивнув на пронесенную мной самодельную тетрадь:

- Читай.

Я и начал читать – специально противным голосом, спотыкаясь через фразу: собственный, мол, почерк плохо разбираю.

Послушал-послушал Батя мое заунывное чтение и, поинтересовавшись, нет ли дальше чего-нибудь ЭДАКОГО – против советской власти, значит, приказал: унеси и выброси на помойку свою писанину.

Я и выбросил. А через дня, может быть, три особист меня к себе снова вызывает и, глядя пристально в глаза, заявляет: согласись, братец, что книгу ты писал с целью опорочить советский строй. И опубликовать ее планировал за рубежом.

Это 18-летний-то пацан!

Но я, тем не менее, почему-то согласился с предположениями своего визави.

- Книгу выбросил? - спросил он.

- Так точно, товарищ старший лейтенант, выбросил!

- Надо ее восстановить!

Две недели корпел я над восстановлением мемуаров в ленинской комнате нашей роты, а к началу третьей ротный старшина, в очередной раз нарисовавшись возле меня, грозно спросил:

- Долго еще дурака валять собираешься?

- Ну, дык литература же, товарищ прапорщик, - парировал я наскок. - Лев Толстой, знаете, сколько «Войну и мир» писал?

- Скоко?

- Двадцать лет! - не моргнув, соврал я.

Старшина погрузился в раздумья, подсчитывая, видимо, какое количество харчей казенных я за двадцать лет потреблю и сколько комплектов обмундирования изношу.

И, подсчитав, зло бросил:

- Нынче же эту лавочку писательскую прикрою! Будет тебе Толстой с войной и мирой.

Так и сказал: с войной и мирой. Как будто бы речь шла до даме с редким именем Мира.

И точно: вечером я уже вместе с ротой маршировал по плацу, горланя на вечерней прогулке бравую песню о том, как «на черных беретах сверкают якоря» и что десантнику всегда «светит победная заря»…

А книга моя вскоре всплыла… у главного психиатра Тихоокеанского флота, к которому меня, наверное, через месяц после посещения кабинета Бати, доставил из части прапорщик-первогодок из санчасти нашей части... Эх, мне бы не мемуары – стихи писать! Рифма-то какая не заезженная: «санчасти нашей части». Ценитель необычных рифм Маяковский [«помните его Коперник-соперник»] обзавидовался бы.

Фамилии прпорщика не помню – видимо, она была такой же невзрачной, как и он сам. А я в лицо его знал, несмотря на свой малый срок службы, еще старшим сержантом: вместо дембеля он подписал пятилетний контракт [или как тогда это называлось] и щеголял по части в отутюженном прапорщицком обмундировании и в надраенных до блеска сапогах, с которых он постоянно носовым платком смахивал пыль.

Канолевый, - говорили о нем в части. С нуля, значит. Новый.

Пока мы ехали во Владивосток – наша часть находилась за городом, на станции Угольной, канолевый прапорщик все время посматривал на меня. Чувствовалось, он горит желанием поговорить со мной – не каждый же день ему доверяют сопровождать матросов в главный флотский госпиталь [кажется, он носил имя Марии Цукановой, геройски погибшей во время войны с японцами санитарки]. Однако я не имел желания общаться с ним и делал вид, что постоянно пребываю в полудреме: служба достала, сплю на ходу.

В не очень просторном, по-рабочему обставленном кабинете меня ждал очень уверенный в себе врач средних лет, погоны которого скрывал белый медицинский халат. Однако по тому, как к нему, очень вежливо, обратился заглянувший в кабинет полковник медслужбы [он был без халата], я понял, что мой визиви тут весьма серьезная фигура.

Так и оказалось. В госпитале мы, перед возвращением в часть, забрали взводного, который был не просто выписан, а списан со службы – не знаю, почему, меня это не интересовало. Мало ли чем можно было заболеть в частях морской пехоты в те времена.

- Зачем тебя к главному психиатру флота таскали? – полюбопытствовал взводный, кивая головой на кабинет, из которого я вышел к дожидавшемуся меня в коридоре канолевому прапорщику.

Так я и узнал должность хозяина кабинета, к которому очень вежливо обращался полковник медслужбы.

Кстати,  на слово хозяин кабинета оказался весьма скуп: общался я с ним не более пары минут.

Причем о моих мемуарах, лежавших перед ним, он даже не вспомнил.

- Тебе 221-я статья уголовного кодекса известна? – взял меня с ходу в оборот флотский главпсих.

- Нет! – честно признался я, начиная догадываться, для чего мне назначил аудиенцию хозяин кабинета.

Дело в том, что параллельно с написанием книги, я в части проводил сеансы гипноза, пытаясь на практике проверить, можно ли словом воздействовать на человека. 

Оказалось, можно. И не только словом.

Даже взглядом.

Мои психологические, как я их называл, опыты стали известны нескольким офицерам, которые, кстати, отнеслись к  ним… просто с интересом. А начальник медсанчасти нашей части [таки зря, что я не стал писать стихи] майор Ястребов, которого все уважали за не сволочной характер, встретив меня однажды, лишь по-дружески посоветовал: «Бросай ЭТО, до добра оно тебя не доведет».

Майор как в воду глядел. Аж до 221-й статьи УК дело дошло, которую я, кстати, на всю жизнь запомнил.

Спроси меня о ней среди ночи, и я отчеканю:

«Статья 221 УК РСФСР в редакции 1960 года: «Незаконное врачевание. Занятие врачеванием как профессией лицом, не имеющим надлежащего медицинского образования, - наказывается исправительными работами на срок до двух лет».

Мне в неполные 19 лет только уголовной статьи не хватало! Хоть и с исправработами, а не реальным сроком.

Впрочем, «врачевание» - это совсем другая история из моей флотской биографии. К ней мы вернемся, но в другой раз. А пока ограничимся историей о книге воспоминаний, которую в конечном итоге передали главному психиатру флота.

К слову, мы с ним вполне мирно расстались.

- Если хочешь статью схлопотать, - на пальцах объяснил он мне ситуацию, - продолжай свои «опыты». Не хочешь, вставай на путь исправления. Стань образцом в службе. Ты же не глупый парень, на физическом факультете университета учился.

Статьи я категорически не желал и после команды «свободен» бодро шагнул за дверь, откуда, как мне тогда виделось, начинался мой путь исправления.

Но с главпсихфлота наши пути-дороги потом еще раз пересеклись – уже перед моим дембелем. При этом он мне заявил, что берет меня на учет… или что-то в этом духе очень грозное… и сообщает обо мне главному военному прокурору флота, чтобы тот тоже сделал….. обо мне, скажем так, пометку на какой-нибудь странице своего «посадочного» журнала. Думаю, у прокурорских они всегда существовали – в противовес «взлетным» журналам летчиков

Однако это уже третья история, которую я также обязуюсь поведать.

Когда-нибудь.

2008, 2017



Создан 02 июл 2017