Сайт журналиста Владимира Шака

“Песню "Сиреневый туман" я написал по дороге из зоны домой!"




Об этом заявил житель запорожского поселка Куйбышево Виталий Зверев, добавив, что другую свою песню - ставшую весьма популярной «Морячку», он впервые спел Владимиру Высоцкому, который, в память о встрече, подарил автору свою гитару

 

В первом и пока единственном поэтическом сборнике Виталия Зверева «Песни скитальца», изданном два года назад в запорожской глубинке – в Куйбышево, мне почему-то сразу попалось на глаза стихотворение «Штрафники». Я его раз пробежал глазами, другой. Задержался взглядом на дате – 9 мая 1955 года, потом вернулся к последней строфе стихотворения и неожиданно понял: стихи, написанные пятнадцатилетним куйбышевским пацаном, теперь навсегда останутся в моем сознании. И, периодически возвращаясь к ним, я буду мысленно повторять как заклинание:

“И разорвется злобный круг,

И встанут из могил полки,

И всем понятно станет вдруг,

Что вся Россия – штрафники”.

“На Воркуту я пошел по 58-й статье: как враг народа” – Стихотворение моему отцу посвящено, – подчеркнет при нашей встрече автор. – В войну он командовал катером на Черном море, потом батальоном морской пехоты. В 1942 году, после тяжелого ранения, попал в плен. Летом 43-го организовал побег из концлагеря. И вывел навстречу Красной Армии четырех бойцов, которых, как и отца, тут же направили в штрафбат. У нас же в войну не было пленных. Были только изменники родины. Погиб капитан третьего ранга Иван Зверев неподалеку от дома – в соседнем Черниговском районе. Там, у села Богдановка, немцы вкопали в землю танки и били шрапнелью из танковых орудий по наступающим штрафникам. Много их там полегло. В братской могиле они и похоронены. Фамилия отца тоже на обелиске значится. Ну, а подробности о том бое жестоком я узнал от однополчанина отца. Под впечатлением от услышанного взялся за ручку и написал «Штрафников». Я тогда в ореховском сельхозтехникуме учился.

– Это было ваше первое стихотворение?

– Не первое, но очень важное для меня.

– Полагаю, в 1955 году за заявление о том, что “вся Россия – штрафники”, можно было запросто срок схлопотать?

– Вот и приятели стали мне советовать: ты, Виталий, хоть фамилию измени – чтоб тебя органам сложнее было вычислить. И я взял себе псевдоним Яков Саблин. Под ним мои стихи пошли гулять по рукам в студенческой среде – в Орехове, в Запорожье. Спустя время я из Саблина стал Черным и после окончания техникума по комсомольской путевке уехал на уборку урожая в Казахстан, в Акмолинскую область. Думал, там меня никакие органы не достанут. В чем очень ошибался: как только мне исполнилось 18 лет, против меня состряпали дело и объявили врагом народа. По 58-й статье я и пошел по этапу на Воркуту, к Печоре. Период тот северный подробно в стихах описан – в моем первом сборнике, в разделе «Песни зоны». На Печоре, например, идея песни «Сиреневый туман» возникла. А в стихи я ее оформил в скором поезде «Воркута – Москва», по дороге из зоны домой.

 

“От песни «По тундре» Золотой Зуб просто с ума сходил”

– Вас когда на волю выпустили?

– В марте 1960 года. Под чистую, с полной реабилитацией. Фанерный чемодан выдали, вещи кое-какие и деньги. Огромную сумму: 17 тысяч 700 рублей. На них «Победу» можно было купить, представляете?

– Получается, вы ни за что сидели?

– Получается, так. А клеймо на всю жизнь в душе осталось.

– В душе и в биографии?

– Вот тут-то и весь фокус: ни в каких документах мое пребывание на Печоре не отображено. Через два месяца после освобождения меня по спецнабору даже в армию призвали. И направили на службу в германский город Фюрстенберг. А чуть позже, с начала 70-х, я стал работать на судах загранплавания. Вы ж понимаете, что с испорченной биографией туда попасть невозможно.

– Кто ж вам выправил биографию-то?

– У нас на зоне был очень авторитетный человек по кличке Золотой Зуб. Одного его взгляда сурового хватало, чтобы обомлел любой. Вот он, наверное, перед начальством и замолвил за меня словечко веское. Очень уж ценил меня Золотой Зуб. Или просто Саша, как я к нему обращался обычно.

– За стихи ценил?

– Ну да. А от песни «По тундре», исполняемой мной под гитару, Золотой Зуб просто с ума сходил – так она задевала его за живое.

– Погодите, известная песня «По тундре, по широкой дороге, – Где мчится курьерский «Воркута-Ленинград» – тоже ваша?

– Она братьям-близнецам из Москвы посвящена была, «медвежатникам». Друзьям Золотого Зуба, которых при побеге с зоны застрелили опера. В мае 1959 года я ее написал.

А «Сиреневый туман» датирован 25 марта 1960-го. Днем моего освобождения.

 

“У нас над головами полыхало северное сияние сиреневым оттенком”

– О какой девушке в песне речь идет? [Это я знакомые каждому слова припоминаю: “Сиреневый туман над нами проплывает, / Над тамбуром горит полночная звезда. / Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, / Что с девушкою я прощаюсь навсегда”].

– Рядом с нашей зоной на поселении находилась семья литовцев – мать и дочь по имени Регина. Вот она, Регина, меня и провожала домой вечером 25 марта. Любила она меня. И я ее любил.

– В сиреневом тумане слова прощальные вы друг другу говорили, что ли?

– Точно! Ярчайшее северное сияние полыхало у нас над головами – почему-то с сиреневым оттенком. И туман поэтому сиреневым был.

– Регина знала о песне?

– Я ж ее в поезде записал! И, согласно моему варианту, звезда в «Сиреневом тумане» – та, которая над тамбуром горит, не полночная, а полярная. И заключительный куплет в песне исполняется обычно не в моем варианте. Я ж в нем конкретно о зоне говорил: “Остались позади все встречи, расставанья, / Остались позади тюремные года. / Все скрылось, как во сне, в сиреневом тумане, / Лишь светит, как маяк, полярная звезда”.

– Привезли вы, значит, «Сиреневый туман» в Москву, а озвучили его где?

– В Москве же, в ресторане «Метрополь», куда меня зазвали на ужин кореша Золотого Зуба, которым я из Воркуты маляву – послание, т.е., доставил. Из «Метрополя» песня и пошла гулять по стране. А в середине 70-х точно так же загуляла по широким просторам Союза еще одна моя песня – «Морячка», которую первым услышал Владимир Высоцкий.

 

“Вернулся я из очередного рейса, а песню мою на берегу вовсю шпарят”

– Где и как вы с ним познакомились?

– В 1975 году в Паланге – это когда я на базе «Океанрыбфлота» работал. А Высоцкий в санатории местном проходил курс лечения. Кажется, почки его беспокоили. Свел нас брат моего приятеля, судового инженера-электрика. Знаю, что брат этот имел чин майора, а где конкретно служил – никогда не распространялся. По его словам, Высоцкого он не однажды с кичи – из милиции, вытаскивал. И Вова его уважал искренне. Ну, набрал я закуски на всю компанию и покатили мы на такси в дюны, на берег моря, где людей поменьше. В тот период, к слову, я работал начпродом на большом траулере – любой дефицит имел, включая коньяк «Наполеон».

– Гитару тоже прихватили с собой?

– И я, и Высоцкий с гитарами к морю поехали. А при расставании, через две недели, Высоцкий мне подарил свою гитару – она по сей день у меня находится. А я ему свою отдал. Скромную, небольшую.

– Как через две недели? А санаторий?

– Высоцкий туда лишь отмечаться ездил, а жили мы с ним в одной комнате в рыбацкой межрейсовой гостинице. Там я ему, 9 мая 1975 года, как раз и исполнил только-только написанную песню «Морячка».

– Вы о какой «Морячке» все время говорите, давайте определимся. О той, в которой имеются вот эти слова: “А когда на море качка / И бушует ураган, / Ты приходи ко мне, морячка, / Я любовь свою отдам”?

– Ну, конечно, о ней! “Знаешь, Черный, – заявил, услышав песню, Высоцкий, – твоя «Морячка» пройдет от Клайпеды до Камчатки. Ни одну свадьбу не минует”. Так она ему понравилась.

– Каким человеком вам Высоцкий показался?

– Хорошим мужиком! Если не считать одного его недостатка: против ничего нельзя было ему говорить – сразу в драку лез. Очень вспыльчивый был. Высоцкий, кстати, откровенно завидовал мне: ты, говорил, зону прошел, в загранку ходишь. А я пытался на китобойный флот записаться, но не получилось – здоровье подвело. Чему ты, Вова, возражал я, завидуешь? Моим отмороженным на Печоре ногам? Выпавшим от цинги зубам? Тем не менее, большими друзьями мы расстались. Правда, у меня к тому моменту уже руки тряслись.

– От выпивки?

– Ну а от чего ж еще! А вот с «Морячкой» Высоцкий угадал таки: вернулся я из очередного рейса, а песню на берегу уже вовсю шпарят.

– Скажите, Виталий Иванович, вам не обидно, что ваши песни как бы безымянными остаются вот уже несколько десятилетий?

– Да я счастлив от того, что их поют и что они нравятся людям!

 

В тему

В разное время о том, что авторство слов «Сиреневого тумана» принадлежит их родственникам, заявляли сын Юрия Липатова и вдова поэта песенника Михаила Матусовского. Однако в Российском авторском обществе эти претензии не подтвердили.

 

***

Сиреневый туман

[Авторский вариант]

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит полярная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

А рядом ты стоишь и слезы утираешь,

Быть может, через год свиданья час придет.

Быть может, через день меня ты потеряешь,

Быть может, через два другого ты найдешь.

Я помню все слова, что ты тогда сказала,

В глазах твоих больших волненье и печаль…

Еще один звонок и смолкнет шум вокзала,

И поезд улетит в сиреневую даль.

Остались позади все встречи, расставанья,

Остались позади тюремные года.

Все скрылось, как во сне, в сиреневом тумане,

Лишь светит, как маяк, полярная звезда.

 

***

[Вариант, приписываемый Михаилу Матусовскому]

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит полночная звезда...

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь;

Уеду я на год, а может быть, на два,

А может, навсегда ты друга потеряешь...

Еще один звонок, и уезжаю я.

Последнее «прости» с любимых губ слетает,

В глазах твоих больших тревога и печаль...

Еще один звонок, и смолкнет шум вокзала,

И поезд улетит в сиреневую даль.

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит полночная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.



Создан 24 сен 2015